# Лекция 1. Религия как общественный феномен

Леонид Мацих

«И в небесах я вижу Бога» - Религия как общественный феномен.

Истоки религии: поиски смысла жизни и преодоление страха смерти. Культ и культура. Структура религии. Функции религии в обществе. Религиозный опыт. Община верующих. От природы к культуре. Формирование человеческой системы ценностей.

## Лекция 1. Религия как общественный феномен

История мировых религий. Лекция 1


В нашем анонсе, в предисловии, сказаны важные слова. Я хотел бы, чтобы вы выслушали со всем вниманием, как наш курс устроен. Наш курс не миссионерский, здесь нет того, что называется индоктринация. То есть мы не знакомим ни с какой религией с точки зрения того, чтобы вы в нее поверили, в нее обратились и стали следовать ее нормам, этого нет. Мы ко всем религиям относимся одинаково: с уважением, с пиететом и с одинаковой долей критики. Мы все уважаем и на все смотрим со стороны. Мы с безусловным уважением относимся к вашим религиозным чувствам. Я так понимаю, что большинство из вас шаманы, огнепоклонники, сторонники ритуального людоедства, храмовой проституции – ну как положено. Мы уважаем любые религиозные взгляды, я прошу и вас их уважать, и не высказываться чересчур разухабисто по поводу тех или иных конфессий, понимая, что люди могут принадлежать к самым разным. И я вам обещаю со своей стороны максимально, скажем так, академическую и человеческую объективность. У нас совершенно не стоит никакой миссионерской задачи вас обратить во что-то или, например, такой советской антирелигиозной: «Вот атеизм, смотри какая все это фигня. А давайте верить в партию правительства». У нас ни той и ни другой задачи нет. Мы знакомимся с религией в принципе, как с явлением, как с величайшим достижением человеческого духа, с безусловно величайшим. Что может еще сравниться с религией? Это же так. Это величайшее духовное достижение любого из народов, любой культуры, любой цивилизации. Именно так мы и будем относиться. Но какие-то вещи могут войти в противоречие с теми вещами, которые вы слышали. «А батюшка говорил не так», «а вот у меня дома была книга, там не так написано», «а мулла у нас на пятничной проповеди не то говорил», «а наш раввин…» – это все, так сказать, проблема раввина и вашего батюшки. Не папы, а того, кого вы считаете батюшками – это священники – и всех людей, которых вы считаете вашими духовными наставниками. Они считают так, а мы считаем по-другому. Моя точка зрения от их отличается только одним: не тем, что я прав, но я могу сослаться на некоторые книги, источники, документы. Вы можете, если захотите, проверить и убедиться, если возникнет спор, кто прав: я или они. Таким путем.

В анонсе же речь идет о том, что если вы захотите, вы можете, например, попросить библиографию по какому-то из разделов курса, это я вам запросто. Вы можете консенсусом сказать, например, что мы не хотим три темы по Греции, а хотим больше Индию, мы так и сделаем, это пожалуйста. Мы внутри можем какую-то степень свободы соблюдать. В идеале на каждую тему одна лекция. Конечно, это очень и очень поверхностный получается взгляд. Религии существуют, Боже ты мой, тысячи лет! Самой молодой из великих религий – это ислам – 1600 лет, христианству – 2000, иудаизму – 4000, индуизму – 5000, если не 5500, шутка ли, представляете себе? А мы за одно, за два занятия – ну куда? Но мы же не изучаем глубоко, мы обозначаем некоторые контуры, а дальше у нас какой расчет: мы даем вам некоторое представление, как мне кажется, правильное, даем вам представление, куда двигаться, а дальше, если вы захотите, какие-то темы копайте самостоятельно, изучайте их глубже и дополнительно. Но все изучить это невозможное дело, хотя безумно интересно, на это не хватит никакой жизни. А какие-то темы, которые у вас вызывают больший интерес, чем остальные, на них и ориентируйтесь. Ок? Вот такая у нас методологическая основа курса.

С вашей стороны интерактив приветствуется, конечно, мы с удовольствием выслушаем ваше просвещенное мнение обо всех религиях. С другой стороны, мы исходим из того, что если бы вы знали об этих религиях что-то, так вы бы сюда не пришли. Раз уж вы сюда пришли, то имеет смысл, при том, что у каждого есть свобода высказывания и возможность поучаствовать в дискуссии, больше слушать и меньше высказываться. Как говорил персонаж Альбера Камю: «Не упускать прекрасной возможности промолчать». Не каждой такой возможностью надо пользоваться, но и не всякую надо упускать. Вот таким путем. Но можно и следует высказывать несогласие, гневное опровержение, письма в «Комсомольскую правду» – это все приветствуется, разумеется. И мне вы можете писать любые вещи, не боясь меня обидеть. Меня вообще очень трудно обидеть, я себе не представляю, что это должно быть. А вы производите впечатление людей исключительно деликатных и симпатичных, и я не ожидаю никакой обиды. Пишите все, что вы думаете по моему адресу. Я очень много читал на себя доносов и должен сказать, что это одно из самых интересных чтений, которые я когда-либо читал, мне будет интересно и с вашими познакомиться. Если вы будете писать отчеты – ну есть же люди! – тогда они ко мне как-нибудь вернутся, и мы вместе посмеемся. Это шутка! Ну а теперь к делу. У вас есть вопросы по организационной стороне? Нема? Мы можем переходить к делу? Тогда надо встать, ибо этот вопрос серьезный.

Мы с вами приступаем к изучению религий разных народов и разных цивилизаций. Надо договориться о терминах, потому что в этой деликатной сфере путаница в терминах колоссальная. А вы знаете, что терминологическая путаница – она причина очень многих ошибок, заблуждений и чуть ли не воин религиозных? Сколько вообще войн возникало из-за религий, это же не счесть. Поэтому давайте сразу определимся вот с чем. Прежде всего мы не будем путать Бога, религию и церковь, не будем совершать этой распространенной ошибки. Бог это одно, религия другое, а церковь третье. Бог – творец и создатель всего сущего и нашего мира, и множества других миров, о которых мы представления не имеем, и всего того, что в этом мире есть, а мы об этом не знаем, и что предстоит еще открыть. Это все создал Создатель. Любой человек, не ушибленный в теме, это понимает, как только начинает задумываться, как сложно устроен мир. Кстати, среди людей по-настоящему ученых, на уровне Ньютона, Пастера, Эйнштейна, Курчатова, Вернадского, Павлова – достаточно вам имен, да? – не было ни одного атеиста. Они были люди очень верующие, очень. А это и не удивительно, потому что чем больше ты узнаешь о мире, тем больше ты узнаешь, как мир сложно, хитро устроен. Тут нет случайностей и нет хаоса, а есть закономерности очень, очень тонкие. Раз есть закономерности, закон – значит кто-то их установил. Кто этот законодатель? Творец. С этим у большинства людей нет проблем. А когда люди говорят, что они атеисты, они не знают, о чем они говорят. Атеистов настоящих нет, есть люди, которые не сформулировали свое религиозное чувство и находятся в такой стадии непроявленности что ли. Как будто в человеке дремлют некие силы, а он не знает о том, что они есть. Самый лучший пример – это мольеровский персонаж господин Журден, он говорил прозой всю жизнь и не знал, что говорит прозой. Так и мы: хоть и верим, но не знаем, что это так называется. Атеист настоящий – это был Маркиз де Сад, любимый ваш герой, но он 27 лет отсидел в тюрьмах и сумасшедших домах. Кто из вас готов на это, с тем я буду разговаривать, как с атеистом, если нет, мы сразу прекращаем. То есть атеистов нет на самом деле. Люди, которые не верят в Бога, как они себе его представляют, они создают идола. Классическим примером была коммунистическая идеология, которая внешне как бы антирелигиозная, а на самом деле она замещала религию и Бога какими-то своими идолами погаными. В сапогах, с усами, лысыми и прочими идолами, которые у них там находились.

Это Бог. А что с религий? А религия посложнее. Религия – это система догм и доктрин, это система учений более или менее понятных. В основном, понятных мало. Религия толкует о вещах, которые от большинства людей далеки. Тут есть одна тонкость. Религия претендует на то, чтобы описать всю совокупность явлений, которые в мире есть – это очень тяжело. И кто это может все охватить взглядом? Поэтому религия какие-то вещи с неизбежностью упрощает. Кроме того, мы же все описываем мир в тех терминах, которые мы знаем, и на том языке, на котором мы сейчас говорим. Ну, например, в XIX веке нас бы поняли где-нибудь в салоне Пушкина, хотя многие наши слова показались бы абсолютно не понятными, вульгарными и дикими, а мы бы не поняли их слов. Что будет с языком через 50 лет? Мы все в рамках той понятийной модели, в которой мы выросли, эти слова мы усвоили, такие термины у нас, и так мы их употребляем. Все меняется, и одни и те же слова разное начинают означать. Разный взгляд на мир возникает, люди по-иному смотрят на те вещи, которые казались незыблемыми, а объяснение остается тем же, и оно устаревает. И у любой религии есть проблема. Всякая религия претендует на вневременной характер. На то, что все тексты вечны, базовые тексты. Для иудеев это Ветхий Завет – они называют его Танах. Для христиан Новый Завет. Для мусульман Коран и так далее. Это тексты на все времена. Возможно, но времена же меняются. Как совместить временность текста с его якобы вневременным характером? Это очень сложно. Потому что каждый текст писался в конкретную эпоху, для конкретных людей, полемизируя с какими-то иными конкретными людьми, отвечая на какие-то вызовы, и все это было характерно для одного времени, а для другого времени уже вовсе не актуально, а если и актуально, то они уже по-иному воспринимаются. Для любой религии, как сейчас говорят студенты, это засада. Как совместить претензию на вневременной характер текстов с их явным временным характером?

Еще один момент. То, что религия не может объяснить, ну, например, сложность мироздания, какие-то астрономические вещи, как вращаются планеты, как они возникли, религия замещает фантастическими представлениями, иной раз абсолютно наивными. И так возникают системы грандиозные и очень красивые, но абсолютно не реальные, не соответствующие действительности. А мы в них верим. Причем, не только мы, а верят тысячи людей, миллионы, на протяжении тысяч лет, и что оказывается? Оказывается, это далеко не так. Бывает грустно с этими настроениями, вернее, с этими убеждениями расставаться, но ничего не попишешь. Так, например, тысячелетиями считалось, что главный на земле принцип рождения – взаимодействие мужского и женского начала, главная основа размножения действует и в мироздании, и все, что появилось, появилось в результате слияния некого мужского начала, например, небес, с земным началом, женским – землей. Какой-то там дождь пролился в виде семени и еще всякие дикие метафоры, и какие-то мифологические сцены: мировое яйцо, мировой зародыш, роды, а на самом деле все не так. Оказывается, это наша базовая метафора, помимо которой мы вообще не можем ничего себе представить, у нас же все сводится к мужчине и женщине, или к женщине и мужчине, что лучше! А в мироздании, за пределами нашего мира, это совершенно, вообще не работает. Нет никакого Бога Отца, никакого порождающего начала в нашем биологическом смысле. То есть наши биологические термины там вообще не работают, там совершенно все не так образовывалось, и все эти красивые, изумительные, превосходные метафоры не более чем красивые фигуры речи. Вот такая вот штуковина. А люди же относятся к ним всерьез. Как тут быть?

Для религии есть еще одна засада. Совместить свои разно всегда сформулированные тезисы с постоянно меняющимися представлениями людей о мире, с огромным количеством научных открытий, технических достижений. Это тоже проблема.

И наконец, всякая религия считает истиной только саму себя – это ясно. И как она может сосуществовать с другими? Она может сказать: «Покайся, брат! Или сестра! Ты хороший человек». Вот я смотрю на сестру Ирину и говорю: «Сестра Ирина, как классно! Ты чудесная, прекрасная девушка, но мусульманка. Стоит тебе покаяться и принять крещение, как прекрасна ты будешь! Но если ты не сделаешь этого, то тем самым погубишь свою душу. Мы вынуждены тебя убить для твоего же блага, чтобы ты меньше нагрешила в этом своем гнусном мусульманском состоянии. Понимаешь? Поэтому выбирай». Я вас выбрал в расчете на вашу психологическую устойчивость!

Религия не может по-иному общаться с людьми, иначе она перестанет быть религией. Если религиозный человек не говорит так, значит, он не верит, значит, либо ему все равно, либо он лицемер, а о таких сказано в Евангелии от Иоанна: «Ты не холоден и не горяч, ты тепел» – теплый, такой противный, теплый, как сопля. «Был бы ты холоден или горяч», продолжает дальше Иоанн, рыба или мясо, а ты никто вообще. Так человек, которому все равно, он такая вот медуза, медуза в холодце. А человек, которого из нутрии сжигает пламя веры, у него обязательно есть миссионерский пафос, он обязательно скажет: «Ах, Наташа, если бы ты узнала истинную веру! Я тебе все расскажу, подожди, не уходи!» Отсюда стремление схватить за пуговицу, за рукав: «Нет, ты послушай. Вот у меня брошюрка, вы же не знаете, вы же гибнете!» То, что нас, спешащих на футбол, к детям, к любовнице так раздражает. Да? А он или она поражаются, как же мы не понимаем, «мы же говорим о самом важном»! Он говорит, а мы спешим по суетным делам и не желаем его слушать. Несовпадение двух миров. Мы не верим ни во что, в основном, а люди верующие веруют истово, и поэтому их миссионерский пыл абсолютно необходим, он не может быть другим. Религии, которые его утратили – у них нет будущего, как у мужчин, у которых уже и нечем, и незачем.

Посмотрите на нынешнюю православную церковь, на нынешний иудаизм. Они занимаются миссионерской работой? Да сто лет оно им не надо, потому что они уже постарели. Но мы же стариков не упрекаем, что они не занимаются альпинизмом, не ухаживают за девками, не идут плясать – они устали уже. А ислам молодой, весь в миссионерском пыле, в зуде, в энтузиазме и во всем прочем. Посмотрите на новые религии: на иеговистов, на мормонов, которые хватают людей за пуговицы, рисуют картинки на асфальте, втюхивают всем свои книги. Кришнаиты, которые пляшут, мормоны поют – и для них это жизнь! Поскольку они моложе, их религии моложе, у них есть этот пассионарный пыл. Они ведут себя, как молодой человек, который ухаживает за девками, лезет на гору, пытается доказать. Старые религии ведут себя, как старики: «Только не трогайте». Добрести до сортира, и все будет хорошо. «Кефирчик поставьте. Какая водка? Кефирчик и газоотводную трубку – и все будет прекрасно, главное, не трогайте». Вот в этом колоссальная разница, и понятно, за кем будет будущее. Будущее принадлежит молодым. Ничего, что я говорю такие ужасные вещи?

Надежды не для старых, надеждам нужно время, чтоб их взрастить сначала, чтоб их убить потом.

Пусть вас не удивляет пафос и миссионерский заряд молодых религий, но пусть вас огорчает отсутствие этого пафоса у религий старых. У них уже нет сил и запалов. Все на свете когда-то началось и чем-то закончится. Наш мир – мир конечных сущностей – мы еще об этом скажем. И здесь все имеет свой конец и свой предел. Ресурс выработан у большинства религий, в рамках которых мы живем, их уже ничего не интересует. Ну а дальнейшую судьбу легко представить, она блестяща, конечно. Особенно в партии «Единая Россия».

Ну и наконец, церковь. С этим хуже всего, потому что люди путают Бога, религию с церковью, и отождествляют церковь с религией и еще хуже – церковь с Богом. Поп пьяница, значит, Бога нет. Раввин взяточник, значит, нехрен читать Библию. Мулла идиот, неграмотный или экстремист, говорит фашистские лозунги – и весь ислам идиотство. Это верх наивности, это совершенно дошкольный взгляд на эти вещи. Человек один, каким бы он ни был, не несет ответственности за всю огромную доктрину, которую он представляет. Почему мы так настроены против священнослужителей? Мы ожидаем от них, что они будут лучшими из людей, а они, как правило, оказываются наихудшими. Те, кто не пристроился в жизни, те туда и идут. Нет в жизни дороги – иди в педагоги. Да, вот он идет окормлять паству. Что ты еще умеешь делать? Только бухтеть. Ну и нормально, давай к нам. Урок геометрии дашь детям? Нет? А машину починишь? В компе разберешься? Нет? Программку напишешь компьютерную? А монтажник? Тоже нет? Ну – в попы. То есть получается, то самое, что народ давно определил: «На тебе, Боже, что нам не гоже». Люди, которые в социуме не могут себя найти, идут туда.

Еще одно обстоятельство: когда люди ведут себя не так, как мы считаем, они должны себя вести – мы их осуждаем. Мент берет взятку, мы говорим: «Это ж мент». Какая разница между ментом и ментом поганым? Да никакой. Так отвечает анекдот? Поэтому, какой с него спрос? Он берет взятку, он и должен брать, иначе мы подумаем, что он болен. Если офицер в армии берет взятку или продает оружие со склада, то мы говорим: «Как же? Ты же принимал присягу! Боже, как не стыдно! Он же носит погоны. Ах, какой негодяй». Если врач, который говорит: «Ну, можно, в принципе, помочь ребеночку вашему, можно и прооперировать, а если не прооперировать, то помрет. А так это тысяч пять баксиков. Есть у вас? Нет? Тогда извините». Мы же просто вне себя: а как же клятва Гиппократа и все прочее! А это принципиально те же самые поступки. Мы забываем, что должность не делает человека носителем тех качеств, которые для должности требуются. И священнику мы не склонны прощать. То, что мы простим другому: менту, офицеру, врачу, учителю, преподавателю вузовскому, мы не прощаем священнику. И отсюда с них самый большой спрос. А они не выдерживают даже малого. Это касается всех без исключения священнослужителей: мусульманских, иудейский, буддийских, христианских. Просто нам о христианских больше известно. Католические священники педофилы, православные священники пьяницы. Протестантские пасторы взяточники в гораздо меньших размерах. Протестанты наиболее крепки в вере. Постоянные слухи о скандалах среди раввинов это ж неспроста, люди спрашивают с этих людей по максимуму. Мы паства. А они ведут себя так, как если были бы обычными людьми. Здесь возникает такое противоречие. Поэтому не давайте себя обмануть. Знайте: Бог, религия и церковь совершенно разные вещи и отождествлять их ни в коем случае нельзя.

Мы будем с вами говорить о религии, о религиях и о тех институтах, которые они создали, которые отлились в виде некоторых церквей, я имею в виду церковь как английское «clergy» – такое общее название, не обязательно церковь конкретно. Что касается Бога, то мы, конечно, будем говорить и о нем. Но мы будем говорить о том, как причудливо идея Бога-творца преломлялась в сознании разных народов, и какие интереснейшие формы она принимала. Вот это удивительно! Какие богатства фантазии, Боже ты мой! И очень многое можно сказать о цивилизации и о культуре, исходя из того, как она представляет себе Бога или богов. Вот считает ли она Бога или богов добрыми, благими, милосердными, или исключительно злобными и кровожадными. Вы видели фильм «Апокалипсис» Мела Гибсона про Центральную Америку? Помните жертвоприношение, вырывание сердца, всякие прочие прелести? Это реальная сцена, очень хорошо воспроизведенная, из жизни ацтекских жрецов. Вот почему народы Центральной Америки и Южной Америки – инки, ацтеки, майя, ольмеки и всякие -эки, которые там были – почему они представляли себе богов такими кровожадными тварями, почему они были убеждены, что Бог не может жить иначе, кроме как выпив ванну крови и сожрав тысячу живых, только что вынутых сердец? Никто не требует, чтобы они признавали Богов образцами милосердия. Но откуда такая звериная кровожадность, которая даже у людей бывает редко. Да, вот удивительно. Такое вожделение к жестокости, такая ненасытная ярость. Почему они проецировали на богов такие свои не лучшие человеческие черты? Вот удивительно, да? А иные народы описывали богов, как существ нейтральных. Вот любопытно проследить. Всем этим мы и займемся.

Вот что нужно понять. Все люди во все времена пытались понять Бога. Зачем? Для того, чтобы понять себя. Перед каждым человеком, по большому счету, стоит два вопроса. И это, конечно, не где распилить, и куда занести – это вопросы частные и легко решаемые. А главные вопросы, которые стоят пред человеком: зачем я живу, на хрена вообще вся эта суета, и что после. А что после? В принципе, всю человеческую жизнь все вопросы – философские, литературные, богословские – можно свести к двум: в чем смысл жизни и как не бояться смерти. Не бояться смерти можно только при одном условии, если ты уверен, что смерть не окончательна. Правильно? Если ты уверен, что это окончательно, не бояться ее невозможно. «Вы не боитесь смерти? – спрашивал один философ у своих учеников, – вы не боитесь смерти. Значит, вы о ней не думали». Да, так он им и отвечал. Умирать страшно любому человеку, абсолютно, потому что это идет наперекор базовому инстинкту. И любой человек, попавший в ситуацию, когда он может умереть, ведет себя совершенно не так, как он предполагал. Не знаю, приходилось ли вам наблюдать, мне иной раз приходилось. Иной раз это довольно тяжелое открытие, не ожидал, что человек… ты на него так надеялся, а он вдруг так жидко. Вот этот базовый инстинкт иной раз очень глубоко сидит. Некоторые наоборот, ты думал, он начнет метаться, а он совершенно спокоен, никаких конвульсий, ведет себя вполне мужественно. Хотя я потом убеждался, что многие просто не понимали, что с ними происходит, не понимали, что смерть уже совсем рядом, и поэтому относились спокойно и равнодушно, как к езде в метро. От преодоления страха смерти есть только одно – убеждение в том, что смерть не окончательна, за смертью есть еще что-то. Что это может быть? Может быть новая жизнь, возрождение, воскресение, продолжение этой жизни в иных формах, но что-то должно быть.

Где-то 5000 лет назад написан был текст под названием «Дхаммапада». Один из древнейших частей индуистского и буддистского канона, даже скорей индуистского, и там есть такие слова. Перевела Татьяна Владимировна (Яковлевна. – Прим. ред.) Елизаренкова – очень крупный российский индолог. Она это перевела в рифму, поскольку, по ее словам, на этом языке – санскрите – это тоже в рифму, ритмизованная такая проза. Человек обращается к божеству с молитвой:


Ты путь к спасенью укажи,

В моих глазах сплошной туман.

Скажи, что есть за смертью жизнь,

Как Ганг впадает в океан.


Прекрасные слова! Ганг – река, вы знаете, огромная. Одна из самых полноводных рек на свете. Она начинается как чистый горный ручеек – это наша юность, полная надежд, школьные годы чудесные с дружбою, с книгою, с песнею, но они быстро летят и, ерунда в том, что их не воротишь назад. Но разве они пролетят без следа? Нет! Это юность.

А потом горная река выползает на равнины и разливается – это наша зрелость. Мы расстались с юношескими иллюзиями, никакой чистоты горной, зато река раздобрела, раздалась вширь, на берегах города, в реке рыба, крокодилы, по реке плывут лодки, кораблики, трупы – все, что положено по реке плыть. И вот река плывет своим извилистым путем, Ганг он такой длинный, плывет по равнинам, миллионные города стоят на его берегах, суда плывут, и люди там совершают ритуальные омовения, хоронят своих покойников, крокодилы выползают погреться на отмели, рыбы жрут друг друга – это все наша жизнь. Вот течение Ганга – великолепная метафора – это наша жизнь, чего в ней только нет! От пожирания рыбами друг друга до бурления великих страстей в огромных городах. Огромная река Ганг! Ну что такое река, даже самая большая, по сравнению с океаном, куда она впадает? Сравнение человеческой временности с вечностью, которая ее ожидает. Вот! Великолепную метафору нашел древний поэт. «Скажи, что есть за смертью жизнь, как Ганг впадает в океан». Если это так, если поверить в это всем сердцем, то умирать не страшно. Ты впадаешь в некую сущность гигантскую, настолько тебя превосходящую, насколько океан превосходит реку Ганг или любую другую реку – Волгу, Миссисипи, Яузу – любую, от маленькой какой-то Амазонки до гигантской Яузы, все равно океан это превосходит несопоставимо. Если ожидать, что нас ждет вечность, тогда умирать не страшно. Вот религиозное осознание, в принципе, оно основано на этом тезисе. Если человек для себя это принимает, то он поверил. Если вы можете в это поверить, вы легко поверите и в остальное.

Вопрос, как в это поверить. С этой верой надо расти. Конечно, бывают случаи неожиданного поворота сознания, это бывает, но в основном, человек, конечно, вырастает в некой вере, а поверить так прямо сразу запросто, это достаточно тяжело. Но если вы хотите найти подлинное противоядие от смерти, то оно только в этом. Все остальное только утешение. Дети. Дети живут совершенно не так, как хотят родители. Вы жили так, как родители хотят? Не дай Бог. А вы думаете, ваши дети… и слава Богу, что они не будут так жить, и очень хорошо, что всякие дети улетают из гнезда. Они делают над гнездом круг, непременно обсирают родное гнездо и летят дальше, а это обычный путь, совершенно. Любая птичка, становясь на крыло, должна выпустить боезапас – и дальше. И так было, и так будет, никаких иллюзий не должно быть по этому поводу. Поэтому насчет детей не надо смешить мои тапки.

Насчет творений великих. Ну, кому суждено создать великие творения? Сколько там тех Шекспиров, Пушкиных, Ньютонов, Эйнштейнов, чьи имена остались в веках – в литературе, в музыке, в философии, в науке – единицы. А представляете, сколько было желающих еще? А где они сейчас? Кто их помнит? А мы с вами? Но вы-то люди выдающиеся. Я совсем простой. Кто меня помнить будет? И надежда на то, что я что-то такое создам... «Сейчас я как – и все сразу у-у-у!» Да ну. Это в молодости я так считал, сейчас я так крикну, и в Канаде услышат, испугаются и забьются под кровать. Как я ни орал, даже в соседней квартире под кровать никто не залезал. Поэтому все иллюзии быстро проходят. Мы должны делать свое дело, делать его как можно лучше. Мы же все здравые люди, у нас нет мании величия, мы же не безумцы. Что такое мы оставим после себя? Хорошо сделанный балансовый отчет? Четырех внебрачных детей плюс два брачных? «Помимо двух волчат мной барсучок зачат». Ну, можно. Ну и все! Напишем две графоманских поэмы, и с этим мы хотим претендовать на вечность? Я вас умоляю. Что же остается, если реально? Остается только надежда. Надежда умирает последней. Это надежда на то, что после смерти есть нечто.

Что это – нечто? Тут большие, большие споры между разными доктринами, разными идеями. Одни говорят, это продолжение той же жизни, что ты вел и здесь. Так считали шаманисты, о которых мы будем говорить через одно занятие, потому они хоронят вместе с умершим вождем его слуг, его коней, его отроков, собак. Чтоб он там охотился, был с теми же девками, ну, он же любил это, ел ту же еду, воевал тем же оружием, то есть вел тот образ жизни, к которому он был так привязан и привержен. Другие говорят: «Нет, там все не так. Там мир иных сущностей». Тогда вопрос, каких? И очень интересно посмотреть, как люди представляют себе загробную жизнь. Еще иные говорят: «Происходит перерождение. Все, что вы говорите, это такой смех, какое продолжение жизни после смерти? В какой форме? Вы видели, во что его тело превращается? Черви жрут его. Как он будет охотиться? А с девками? Ну, вы с ума сошли. Там одни червяки. Нет. Это смешно. Не так все!» А как? «А тело тленно, оно умирает, как умирает свеча. Свеча умирает однозначно». А огонь? «А никто не знает. Вот куда девается огонь? Кто скажет, что огонь умер?» Это одна из излюбленных метафор сторонников такой точки зрения. «Нет, огонь присоединился к чему-то высшему, может быть, к вечному огню, может быть, к создателю, может быть, к некой энергии, из которой он был исторгнут. Он откуда взялся из спичек? Он же где-то жил в этих спичках. Вот туда он и ушел». А свеча – понятна. Свеча есть тело, и какая ему цена? Похоронили, и понятно, что происходит. «Я свою любимую из могилы вырою» – это все ясно. Рассказ Сорокина есть по этому поводу с большими натуралистическими подробностями[1]. Как реально вырываются любимые из могил. Не очень аппетитный, но достаточно такой хорошо натуралистический рассказ. Я вам его не посоветовал, оцените мою деликатность.

А душа? Мы не знаем, где она находится в теле, где она локализована. Любимый вопрос Маркиза: «Ну-ка, покажите мне, где находится душа», – говорил он, при этом еще что-нибудь такое поджигал. И говорил: «Ну-ка, ну-ка, подождите, а вот тут-то, ну-ка, давайте попробуем». А где реально душа? В сердце? В печени? В поджелудочной железе? Некоторые говорят о деликатных органах. Не дай Бог, если бы она была там. У каких-то людей, я думаю, душа точно в заднице, судя по их лицам. Но таких, к счастью, не так много. Вот где реально душа находится, и куда она девается, в какой момент она присоединяется к телу? Огромный вопрос для дискуссии. Каждая религиозная система отвечает по-разному на этот вопрос. Когда душа реально поселяется в тело? В момент зачатия или в момент, когда формируется плод? Вопросы все на миллион. Или когда плод выходит из утробы? Или когда начинается первый крик, первый вздох, то есть существо начало жить. Колоссальные вопросы, например, для астрологов: с какого момента человек начал жить? С момента, когда он родился, то есть разверзлась утроба, или с того момента, когда он зачался из ничего. Тоже вопрос.

Куда девается душа после смерти? Сторонники теории души говорят, души уходят в некую иную область, где нам, смертным, нечего делать. Мы, двуногие, туда не войдем. Надо умереть, а потом туда попадешь. Одни хотели, чтобы без умирания – подсмотреть. К этому прилагались гигантские усилия. А можно подсмотреть? Вот чтоб не умирать? Какие громадные усилия тратились лучшими умами на поиск философского камня вовсе не для превращения дерма в золото, это ерунда, а для того, чтобы философский камень дал ключ к бессмертию физическому. Может быть, оттого, что в душевное бессмертие эти люди не верили? Или все-таки существует душевное бессмертие? Куда деваются души? Где они после смерти находятся, где этот склад? Или это не склад вовсе, они там живут, смотрят на нас и смеются, как мы тут мечемся? Где эти души? Или они среди нас? Это так же непонятно, как и с тем, где локализована душа. Воссоединяются эти души потом с телом? Если да, то когда? Простой вопрос, который я задал одному своему знакомому католическому священнику, и очень пожалел, что задал. Я боюсь, что испортил ему жизнь за все хорошее. Он так меня угощал, а я – неблагодарная тварь. Так что вы будьте со мной поосторожней! Я его спросил: «А вот, отец Франсуа, – я так, без всякой задней мысли, просто мы выпили, я и говорю, – если я правильно понимаю доктрину католическую, то ведь ни рая, ни ада до сих пор нет, их не может быть. Они начнут функционировать только после Страшного суда, каковой – Страшный суд – еще не произошел. Правильно? Его же не было. Поэтому души где-то там находятся в своем душесборнике». Мне очень нравится объявление в советских аэропортах «Накопитель». Классно – отходы! И туда заходят люди, в накопитель. Потому и относятся к ним так. Так вот, может, они в каком-то накопителе, души? Ждут там часа. А час-то когда пробьет? Когда будет трубный звук, трубный глас, Страшный суд, восстание из мертвых, конец времен, на суде скажут: этот – сюда, этот – туда? И тогда специально обученные персонажи, одни – с крылышками, другие – с копытами, расконсервируют рай и ад, запустят мощности, и там все начнет работать. Но пока там ничего нет, и не может быть, потому что кто же может туда попасть? Ведь не было приговора. А попадают туда только по приговору. Не может быть бессудного судилища. Это же не хамовническое правосудие, правильно? Значит, как душа может попасть туда, если не было приговора? Кто может вынести приговор? Кто уполномочен? Только сам Старик! Но он же не объявлял этого приговора. Суда-то не было! Значит, там пусто! «Откуда делали выводы?» - спрашиваю я его, распаляясь все больше. А он поил меня на свою погибель хорошим латрунским вином. «Откуда делался вывод странный, что есть уже ад, что там черти вовсю фигачат распаленной кочергой во все деликатные места? А враги, эти кастраты, поют песенки. Откуда такое странное представление? Ведь по идее эти странные учреждения – и ад, и рай – не должны начать функционировать еще. Откуда идея чистилища? На самом деле души должны быть где-то в особом месте, но не может быть рая и ада без приговора». И он абсолютно, во-первых, протрезвел, чем напугал меня до смерти. Я-то нет, и я вижу, что с ним что-то совсем не то – побледнел, отставил стакан. Вот дурак! Язык мой – враг мой. А сейчас я чем занимаюсь? Вместо того, чтобы с вами тихо пококетничать, я вам все это рассказываю. Зря, только вас ввожу в смущение. Но раз уж вы согласились, я не могу этим сомнением с вами не поделиться.

Такой простой вопрос. Я думал, что я один такой умный. Оказалось – нет. До меня куча католических умниц этот вопрос задавали. Часть из них благополучно пошли на костер, времена были такие. А за эту мысль подогревали сразу. Но некоторые как-то эту мысль донесли до современников и до потомков. А вот действительно, как? Значит, получается, нет ни рая, ни ада. Ведь так? по логике? Если мы, допустим, примем христианскую концепцию и пойдем за ней, то ни рая, ни ада нет. Они не могут пока начать функционировать. Но и католическая, и православная, и протестантская доктрины строят девяносто процентов своих проповедей в Средние века и в Новое время на том, что есть ад, бойся туда попасть, там тебе выпишут, и есть рай, спеши туда попасть, там классно. А на самом деле – нет. Ой, какая засада! Вот как с этим быть, да?

Еще один интересный вопрос. На него я получил ответ. Как душа находит тело? Вот представьте себе массовое воскресение из мертвых, восстали все умершие. Какая толкотня возникнет! Мусульмане, кстати, хоронят женщин на два метра глубже мужчин, чтобы бабы не восстали раньше мужиков. Представляете, они начнут, а мужчина пока очухается, уже все места будут заняты. А так, все-таки пока баба продерется, они будут хотя бы в равном положении. То есть, видите, люди вполне буквально все это воспринимали. Ленкин, ты выберешься раньше остальных! Это сто процентов! И они с изумлением воззрят, кто это там, а это Ленкин впереди. Она и тут первая. Так вот представьте, возникло такое броуновское движение, хаотическое, а эти тела, куда они идут? Какие-то указатели? Зовут ли их ангелы? А души? Души устремляются, например, тоже из рая, из ада, но где это? или в каком-то накопителе, душесборнике? А как они узнают в этой массе, в сонмище тел, как они узнают свое? Да? Вот такой интересный вопрос. На него отвечал один богослов, был такой Григорий Нисский. Он сказал, что скотина же находит дорогу с водопоя. Есть стадо, пастух выводит его, козы там неразумные, коровы, а она раз – и бежит потом точно в свой двор, тупое животное. Но оно не ошибается, бежит в свой дом. А душа, она же умница. Найдет. Душа безошибочно к своему телу вырулит и в него вселится. Ну, допустим. Значит, куда нам плыть? Во что нам верить? Верить ли нам в то, что тело тленно? Это понятно. В это мы поверили сразу, потому что разрыл могилу и посмотрел. А где находится душа, никто не может проверить эмпирически, мы не знаем, где она. Где-то пребывает в какой-то своей сфере. Эти души живут отдельной от тела жизнью? Какой? Соединятся ли они потом с телом и продолжат телесное существование? В какой момент тела воскреснут? Они будут молодыми, как мы хотели бы, или в тот момент, когда человек помирал, а он мог быть дряхлым стариком. Или его переехал танк, или его разорвало гранатой и вообще, каким он воскреснет? Как с этим быть? Масса вопросов. Но, во всяком случае, это хоть какое-то утешение.

Но вот какую доктрину людям принять? Принять доктрину телесного воскресения, как, например, призывал иудаизм? Это еврейская идея. А потом за ним подхватило христианство, и дальше это стало как бы общим местом для миллиарда людей, которые в христианской цивилизации живут. Как тут быть? Но это хотя бы какая-то попытка уйти от страха смерти.

А смысл жизни? Зачем мы живем? И для чего суетимся? Религия отвечает на этот вопрос. Мы живем для того, чтобы прославить Бога. Или мы живем для того, чтобы спасти свою бессмертную душу. Это уже некий повод жить, да? Потому что, если ты живешь плохо, ты свою душу погубишь, ну и там черти, и все по тексту. Раскаленная кочерга и дальше все, как в НКВД. А если ты ведешь себя праведно, то ты душу свою спасешь и будешь с праведниками. Это смысл жизни? Ну, в каком-то смысле, да. Но, конечно, не для всех. Почему? Тут есть тоже одна засада. Всякая религия по большому счету требует ухода от мира. Всякая религия требует полярного подхода к явлениям, которые мы в мире наблюдаем. Это называется у нас в деревне «дихотомия». Вот такая двуполярная позиция. Или это, как говорил Блаженный Августин, vita activa, понятно без перевода, или это vita contemplativа, созерцательная. Или одно, или другое. Но если ты живешь активно, вмешиваешься в мир, то ты неизбежно грешишь. Найдите человека, который вышел из дому и за весь день шастанья по разным местам, которые он посетил, не запачкался. Таких людей нет. Да, дождливая погода, столкнулся с каким-нибудь там дерьмом, вступил куда-то, еще чего-нибудь, пообщался с депутатом, ну и ты весь такой вот и пришел – и усталый и грязный, и одежда твоя, если ты вышел в белых перчатках и в белых ризах. Представляешь, какой ты пришел? Значит, сталкиваясь с миром, ты об этот мир трешься и неизбежно пачкаешься. А если ты хочешь не пачкаться, какой выход? Не выходи. Только один, потому что, если ты будешь выходить, то ты запачкаешься точно. Значит, если ты живешь жизнью, которая vita activa, ты обязательно, с неизбежностью, вступаешь во взаимодействие с миром и грешишь. Не может человек жить по-другому. Где-то обманешь, где-то посмотришь не так на мужика, если красавица, но красавица еще смотрит деликатно, а мужики как смотрят – не дай Бог! А это уже грех. Или кого-то возьмешь за локоток, не все же хорошо знают анатомию, не все знают, что он здесь, и ищут в таких местах! Партнерские отношения, бизнес, политика – это все сопряжено с кучей компромиссов, с обманами, с недомолвками, с попытками выглядеть лучше, мы все это знаем. Как ты тут не запачкаться? Значит, у тебя остается один выход. Ты должен уйти от мира. Куда? Или в полное отшельничество и затвор, в лес, в пустыню, в горы, куда тебя тянет, на остров, либо с общиной таких же, как ты, единомышленников.

В основном, конечно, это мужское занятие, мужик существо абстрактное и духовное, женщина – существо материальное и конкретное, ну так по природе своей. Но и женщины могут уйти тоже, хотя в меньших пропорциях, но бывало уходили. А мужик, значит, уходит от этого мира, от женщин, кстати, в первую очередь, потому что это – главный соблазн, от денег, от власти, от агрессии, от всех мужских соблазнов. И уходят куда-то со своей этой общиной единомышленников, называют всех братьями, живут там по-братски, тяжело, тяжким трудом преодолевают сложности, какую-то еду добывают и живут себе счастливо, но зато они с миром не контачат. Живут натуральным хозяйством, естественно. Таковы монахи. Еще до монашества возникли отшельники, тапасы индийские, потом возникли буддийские монахи, потом христианские. Ну, все вам известно. Но тогда это – vita contemplativa, ты смотришь на мир, но в мире не участвуешь. Принципиально. Монах, который участвует в мире – не монах. Знаете дзенскую притчу? Учитель с учеником идут и видят впереди две фигуры. Идут они так, сосредоточены. Ученик спрашивает: «Учитель, это монахи или нет?» Учитель говорит: «Сейчас узнаем. Эй, монахи! – они оборачиваются, – нет, не монахи». Очень хорошо, да? То есть, если монах, он должен не то что не бояться, он не слышит просто, он весь в себе. Какой же он иначе дзенский монах. Вот такие дела.

Монах должен на весь этот мир плевать. Не демонстративно «а мне не нужны ваши бабки, потому что у меня больше», а «меня не интересует это». Но это должно идти не как поза, а искренне. Людей, которые ушли в эту плоскость бытия, - общались ли вы с такими, не знаю, я общался, - их не интересует совершенно все, что интересует нас. Ну, просто ничего: ни политика, ни деньги, ни здоровье близких, - даже это, они оторвались от всего. Есть прекрасное по этому поводу сравнение у одного христианского философа. Это перерезание пуповины. Вот он перерезал. Мы же когда-то все перерезали пуповину и родились. Ну, не мы это сделали, а акушеры или матери сами. А человек много раз перерезает пуповину за свою жизнь. И вот, мы же к этому миру привязаны полностью, мы полностью на его пуповине живем. А они перерезали, ушли. В этом смысле они заново родились. Недаром все монахи во всех конфессиях берут себе новые имена. Они заново рождаются. Это абсолютно верная метафора, потому что они для одного мира умерли, для второго мира родились. Но для многих ли этот путь? Причем, совместить нельзя – жить с миром и жить вне мира. Это как нельзя быть немножко беременной, как нельзя совместить другие несовместимые вещи. Или – или. Или ты мать, или ты девственница. Вопрос о непорочном зачатии мы пока не будем рассматривать. Мы дойдем до него. Но если мы рассуждаем в категориях здравого смысла, то или – или. Если хочешь сохранить девственность, значит, не иди замуж. Если хочешь иметь детей, то, понятно, с девственностью нужно с плачем и стенаниями попрощаться. И только так. Не бывает возможности совместить, к сожалению. Чтобы приготовить яичницу, нужно разбить яйца. «Кому?» – спрашивает человек. Повару! Это очень хороший двусмысленный ответ. То есть повар разбивает, а можно истолковать иначе. Вот такие дела, видите, вы уже включились в религиозный дискурс. Видите, от одного слова как много зависит.

Не удается совместить религиозную созерцательную и активную жизнь. Надо выбирать. Большинство людей выбирает какую?

Студенка: Созерцательную.

Мацих: Конечно! До 85%, до 90%. Раньше процент монашества был больше. Допускаю, что в Азии он примерно таким остался, а в Европе он колоссально упал. Монахи есть, но их, конечно, очень мало. А подлинных монахов, которые, помните притчу, не оборачиваются на вопль «Эй, монахи!» – таких вообще единицы. И мы их не видим. Вот, кстати, в чем одна из засад. Они уходят от мира, мы их не интересуем. Вот в чем штука. Потому что настоящего монаха ничего, кроме общения с Абсолютом не должно интересовать, иначе это не монах. Он может быть социальным работником хорошим, он может быть утешителем, он может быть проповедником, он может быть, я не знаю, содержателем приюта для наркоманов – великолепно, это все чудесные дела. Это замечательный служитель церкви, а не взяточник, идиот и сволочь. Это правильно, но он не монах. Настоящий монах – monas – живет один. По-настоящему один. В таком состоянии одиночества, которое мы не можем себе представить, и далеко-далеко не всякий из нас его выдержит. Это подлинное одиночество – отделение себя от мира. Полное перерезание пуповины. Вот примерьте на себя. Вы бы выдержали такое неделю, месяц, я не говорю про год? Даже с опцией вернуться. А они же идут до конца. То есть, это особые люди, безусловно. Но много ли их? И штука в том, что они мало на мир влияют. Именно потому, что их не интересует, они не хотят его сделать лучше. В этом засада всех религий. Самые лучшие и продвинутые в религии уходят от мира. Ответ на этот вопрос дает только каббала. Каббала призывает лучших идти в мир, а не из. Но это уже другая история.

Вот вам еще одна особенность религиозного сознания, такого религиозного дискурса, типа мышления. Потому что религиозное мышление отличается от, скажем, нашего, научного. У нас может быть разная степень образованности, но мы рассуждаем в рамках научного мышления, мы требуем доказательств, правильно? Мы говорим: «откуда ты это взял?», «где ссылка?», «почему ты так уверенно это утверждаешь?», «можно ознакомиться с источниками вашими?», «как ты пришел к такому выводу?», «можно посмотреть расчеты?», «откуда ты это вот узнал?» И эти вопросы совершенно естественные. Если мы их не задаем, то мы идиоты и простаки. А религиозный дискурс этого не требует. Человек верит. Верит и все. Вот просто так верит. Вот вы способны так? Если вы способны, тогда вы способны понять, что ощущает религиозный человек. Религиозный человек отличается от светского не тем, что он ставит свечку, отличая геморроидальные свечи с белладонной от свечей за два рубля, которые вставляют в подсвечник. Это нетрудно отличить. По-настоящему религиозный человек мыслит по-другому и чувствует по-другому. И мы не поймем его. Я говорю уверенно «мы». Я допускаю, что вы люди очень верующие, очень духовные, гораздо лучше меня – это нетрудно, вы очень духовные и продвинутые. Но я уверен, из общения с вами, - кроме двух девушек, я всех вас как-то знаю, - я уверен, что вы люди из этого нашего научного светского мира. Вам незнаком религиозный опыт. Незнаком. Это не хорошо и не плохо, это просто так. Это так, это такая данность. Вот это имейте в виду, поэтому наш разговор о религиях, он с неизбежностью будет, как бы сказать, разговор извне. Для того, чтобы изнутри – надо поверить, но это невозможно. Ну, как вам сказать, это возможно, но это как разговор о любви, пока ты сам не полюбишь, все разговоры будут в пользу бедных. Можешь прочесть тысячи любовных романов – все дерьмо. Можешь прочесть великие произведения – Пушкина, Шекспира – казалось бы! Но и они, они рассказывают свой опыт. Любовь надо пережить. Если ты не пережил ее – ты ничего о ней не знаешь. Ничего. Хоть ты тысячу книг прочти. Это экзистенциальный опыт, он интеллектуальным образом не может быть усвоен.

Вера – это родная сестра любви, потому что это иррациональные вещи. И любовь, и вера не требуют доказательств. А мы живем в мире постоянных доказательств и проверок, и прощупываний. Prove me – докажите мне. Это тот вопрос, который мы задаем. И нам на него мир как-то отвечает. Сравните цены, посмотрите программу партий, «посмотри, какая красивая я и какая уродливая она», да? Посмотрите, что мы вам предлагаем. Зайдите, посмотрите на наш товар. То есть мы живем в мире доказательств. Религиозный по-настоящему человек живет в мире истин аксиоматических – они ему изначально ясны. Он не подвергает их сомнению. У него нет категории сомнения. И он готов в них поверить. Поэтому наш разговор, вы учтите, он будет именно извне. То есть мы о религиях узнаем, это я вам обещаю, по мере своих слабых сил я вам обещаю о религиях рассказать. И вы узнаете. Если бы вы у меня учились как студенты, вы бы точно усвоили, это я вам обещаю. Но поскольку мы с вами в других отношениях, таких, не любовных, а товарно-денежных, то чего ж тогда. Я не могу требовать, а вы изучите столько, сколько захотите. Но я вам честно расскажу все, что знаю – это не так мало. Но прочувствовать вы сможете только если сможете и захотите сами, безотносительно ко мне. Кто бы ни рассказывал. Мог бы рассказывать умнейший раввин, чудесный священник, красноречивейший мулла – все по фигу. Потому что этот опыт приобретается только лично человеком. Вот таким путем. Имейте это в виду.

В этом особенность нашего рассказа. Можно в этом рассмотреть ее ущербность, а можно в этом рассмотреть ее пользу – это с какой точки зрения вы на это смотрите. Мы по отношению к религии извне. Хотя всякое бывает, люди иной раз претерпевают такие метаморфозы в жизни. Но опять-таки – люди становятся религиозными. Например, подвигаются на почве православия: платочки, длинные юбки, шпыняние тех, кто эти юбки не носит, зажигание свечей и так далее; ударяются в иудаизм: начинают не есть 90% продуктов, перебирать посуду, отравлять жизнь себе и окружающим, справлять Субботу и так далее. Точно так же в исламе, только в исламе они еще хотят убить как можно больше неверных, но это детали. Какая разница? Они ж для нашего же блага. Но от этого люди не становятся верующими. Они становятся религиозными, то есть соблюдающими определенные обряды. А мы их путаем с верующими. Вот тут засада, и здесь я прошу еще раз вашего просвещенного внимания. Не впадайте в эту ошибку. И не путайте религиозность людей, то есть соблюдение ими внешней обрядовой стороны, которая в любой религии есть, с внутренней, идущей изнутри верой. Как раз люди искренне верующие могут быть даже не очень религиозными, а им и не нужно. Чем более человек делает внешнее, тем меньше у него внутреннего. Как известно, собака, которая лает, она не кусает. Та, которая хочет укусить, она не будет лаять, а нет смысла. Она подойдет и цапнет так... Это абсолютно ясно. Мужчина, который рассказывает о своих дивных победах, едва ли видел что-либо кроме собственного кулака. Никаких красавиц не было в его жизни. Тот, который действительно мог бы рассказать – он молчит.

Студентка: Почему так популярен жанр рассказов мужчин?

Мацих: Потому что у них не удаются действия, поэтому они ищут себя в разговорном. Это такая специализация в жизни – «бабник-разговорник». Человек религиозный изнутри никакой нужды не испытывает что-то доказывать нам. Какое ему дело до нас? Когда это живет у него внутри. Это горит у него огнем. Он может нам помочь, может нам рассказать о своей вере, ответить на вопросы. Но ему совершенно по хрену, как мы к этому относимся. Поэтому он может и свечу не так поставить, и не перекреститься лишний раз, и не поцеловать мезузу, если это речь идет о еврейском доме. И не так соблюсти пост, если речь идет об исламе. Те, кто все это скрупулезнейшим образом фигачит, требует от окружающих знаний, это полная гарантия, что эти люди ни во что не верят. Им внешнее заменяет внутреннее, им ритуал заменяет подлинную веру, им вот эти действия заменяют состояние, как болтуну про свои победы болтовня заменяет подлинное, чувственное переживание – ухаживание, победу, секс и все прочее. У него этого нет, у него остается только болтовня. Так у этих людей, у них нет внутреннего, религиозного переживания, которое ничем не заменить, и остается только внешняя шелуха: как одеться, как завязать платочек, как воткнуть свечечку, как соблюсти Шаббат, на какой минуте помолиться и вся эта прочая шелуха и фуфло. Это мишура, это все внешнее, а разве по внешнему можно судить о чем-то. Так вот имейте это в виду. Пусть для вас это будет критерием, и если вы себя поймаете вдруг на том, что вам хочется вот так соблюдать – это дурной знак, это означает, что подлинного чувства изнутри нет. Если оно есть, оно появится, вы его почувствуете, вы его не проскочите. Потому что этот огонь, он так палит изнутри, что вы не можете его не увидеть, и не будет никакой необходимости показывать, чтобы все видели, какая я страшно благочестивая и жду трамвая.

Студент: Я хотел уточнить, это не обязательно всегда так, это скорее всего так?

Мацих: Это всегда. Вы говорите о внешнем и внутреннем?

Студент: Да.

Мацих: Всегда сто процентов.

Студент: В религии?

Мацих: Именно в религии. Чем более человек соблюдает внешнее, тем меньше у него внутреннего, и тогда он рассказывает про важность поста до минут, как важно это есть, а это не есть, как важно целовать мезузу, как важно целовать икону взасос, как нужно падать на колени, чтобы не расшибиться. Как он вчера спросил у раввина, у попа или муллы, какие мудрые ответы ему дали. Чем больше этих разговоров слышу, тем больше я вижу шелухи, мишуры. Знаете, есть такие орехи, раскалываешь его, а внутри все эти пленки, пленки и нет ядра, он как-то так заболел что ли. Вот эти люди подобны этому ореху. Ядра-то и нет.

Студентка: Леонид Александрович, мне кажется, что в данный момент вы говорите про крайности. Есть человек, который слишком много говорит, а есть такие люди, которые и внутренне, и в платочке.

Мацих: Они живут в ритуале, он не живут в вере.

Студентка: А есть и средний вариант, который...

Мацих: Ну, средний да… их всегда большинство, но к чему я это вел? Если человек живет в ритуале, и для него ритуал все заменяет, я могу уверенно сказать, что веры нет у него. У него есть только ритуал, и в ритуале он находит утешение.

Еще один важный момент – это момент религиозного сознания, который нам, светским… я вас не обижаю, называя светскими? Не советскими, а светскими? Нам, светским, он непонятен. Для человека, выбравшего путь религии, очень важно все скрупулезно соблюсти. Как самураи в Японии были помешаны на вопросах чести. На полшага кто остановился ближе, чем следовало – надо выхватить меч. Как дворяне в XVIII-XIX веке по любому поводу: он не так посмотрел, он толкнул колесо, которое катилось в сторону кареты, где сидела моя дама – это повод для дуэли, ну и все такое прочее. Значит, чем больше этой внешней ерунды, тем более видна внутренняя пустота. Ритуал придает человеку ощущение осмысленности жизни. Был у меня один замечательный профессор, злобнейший мужик и умница, такой циник. И он говорил замечательные слова, когда выпивал вторую, он говорил: «О, в жизни появилась иллюзия осмысленности. После третьей она пройдет». Это хорошая фраза. Да, иллюзия осмысленности.

Когда люди себя в ритуале реализуют, у них создается впечатление, что они теперь знают, для чего они живут. Они живут для того, чтобы соблюдать ритуал, который уже, существуя как ритуал, уже освящен этим, и он этим для них свят и важен. И они его соблюдают, как если бы это было обалденное священнодейство, а это всего-навсего жесты, слова, повороты, словоговорение. Ничего нет за этим, ритуал же может быть любой: договоримся – и будет такой.

Мы были сегодня на экскурсии, очень интересной. Как говорил Василий Павлович Аксенов: «Жаль, что вас не было с нами». Приходите, если захотите. И в том числе, мы были у старообрядцев. Вот как они там: «Как? Женщины в брюках? Нет! Отходите отсюда!» Ну, какая разница? А в шляпках – это вообще, это пощечина общественному вкусу! Как вы полагаете, Бог сильно оскорбится, увидев женщину в шляпке? Да! Я думаю, что все святые сделают себе харакири. У всех ангелов просто выпадет прямая кишка на двенадцать метров. Ничего себе – женщина пришла в шляпке и в брюках! Но для них это исключительно значимый момент. Потом мы пошли в церковь соседнюю, обычную такую, господствующую. И там нам симпатичнейший дьякон долго рассказывал о том, какие старообрядцы плохие. И какие они, новообрядцы, хорошие. Очень любопытно было слушать. А из-за чего, собственно, раскол? И какой раскол! Который всю русскую жизнь перекроил. И сколько принес несчастий. Это первая была гражданская война. А вы ж знаете, какие в России бывают гражданские войны? Это ж не дай Бог никому! Гражданская война в любой стране ужасна, но уж в России она принимает такие формы... А откуда истоки этой беспощадности друг к другу? Да с раскола. А из-за чего, Господи? Ну, я понимаю, красные и белые – но там хоть был повод. Там хоть был повод брату на брата. А здесь: креститься двумя или тремя пальцами. Слушайте, из-за этого!? Идти крестным ходом по солнцу или против солнца. Говорить два раза «аллилуйя» или три раза. Это не охренеть?! И ради этого? Сжигать людей? Гнать их до Сибири и Дальнего Востока? Называть дикими именами, преследовать, убивать. Вот до чего доходит приверженность ритуалу. А вы говорите…

Так это разве только в православии? А в протестантстве сколько этого? А в иудаизме? Из-за пустяков, из-за ничтожности. Но какое же значение люди придают пустякам! Для них это не пустяки, для них это освященнейшая, священнейшая и святейшая вещь! Почему? Потому что для них нету ничего, кроме ритуала. Для них ритуал заменил весь внутренний огонь, который в вере горит. Пепел заменил огонь. И ради пепла люди друг друга убивают. Это особенности религиозного сознания. Нам не понять, светским. Мы не будем из-за этого горячиться. Мы говорим: «Вы знаете, Дина, вам надо убить подружку». Дина говорит: «Как это убить? Минутку!» «Дина, вы же не слышали цену вопроса!» Дина настораживается. Правильно, Дина насторожится, скажет: «Какую подружку?» Ну, впрочем, за большую сумму – неважно какую. Верно? Какова же цена вопроса? Я говорю: «Пять копеек». Дина говорит: «Как вам не стыдно! Вы негодяй! Прочь от меня! За пять копеек? Лучшую подругу Катю? Да никогда!» – «А за миллион?» Дина все равно, конечно, дает мне пощечину и выгоняет, но другие девушки могут сказать: «Миллион? А действительно, надо». Я говорю: «Ну а за полтора?» – «Ну, за полтора, наверно, можно подумать. А что, она ведь плохая, да?» – «Да!» – «Она говорила обо мне?» – «Да!»

Студентка: А миллион чего?

Мацих: Вы знаете, мне кажется, что даже за миллион рублей грохнут. А за миллион евро, так это вообще. За миллион евро помимо подруги еще и всех ее друзей по детскому саду. Просто чтоб было.

Студент: И сами еще найдут объяснение.

Мацих: Конечно. И скажут: «Ой, ну как же я раньше-то не знал. Да такую суку разве можно оставлять в живых? Вы что? Да я даже за миллион четыреста сделаю, да. А сто тысяч оставьте себе, вы мне открыли глаза».

Вот такие дела. Цена вопроса нас интересует. Ну не Дину разумеется! Но людей менее нравственных, их интересует цена вопроса. За копейку – конечно нет! А за лимон? Такие дела.

Для религиозного нет цены вопроса. Ее не существует. То, что для нас кажется копейкой, для него дороже любого миллиона, дороже любых сокровищ императора и дороже его собственной жизни. У него иная система ценностей. Вот в этом особенность религиозного сознания. Совершенно иная система ценностей. И цены вопроса для по-настоящему религиозного человека не существует. Поэтому он и убьет с удовольствием, и умрет с радостью. Мы убьем за полтора лимона (конечно, ну кроме присутствующих). А умереть оно затруднительно. Но если сказать, что за десять лимонов вы обеспечите вашу семью? Ах! И тут начинается. Американцы очень любят эти сюжеты: а вот вы взорвете себя, страховка ваша, все. А где у меня гарантии? Точно ли я? На людей ему наплевать, да и на себя. Десять лимонов! Он пишет предсмертную записку: «Нэнси, дорогая, я сделаю это ради тебя, ради наших детей». Но десять лимонов, шутите? Все дело в цене вопроса, да? Для религиозного нет цены. Ему объяснили, что нужно убить. Нужно сесть в электричку и рвануть запал. Кто там будет? Он же разве спрашивает. Кто будет ехать? Это студенты или солдаты. Солдаты – да, взорву. Студенты – ну чем виноваты бедные парни и девки? Он вопросы не задает. А детский сад взорвать? А синагогу? Да запросто. А дискотеку? А врезаться в офис, где хренова прорва народу всех национальностей, как это может быть в Нью-Йорке. С кайфом! И не жалко ему ни их, ни себя не жалко. Я говорю сейчас о мусульманском терроризме, потому что он самый актуальный. То есть он такой же, как когда-то был и христианский. Это точно те же мотивы религиозного самопожертвования. Абсолютно те же. Для них нет цены вопроса. То, что для нас – пустяк, для них – самая важная вещь. Самая важная вещь на свете. И здесь нам никогда не понять их до конца.

Это от того, что в религиозном дискурсе, в религиозном понимании, есть категория, которая в нашем языке отсутствует – святость. Какие-то предметы объявляются святыми. С этого момента они утрачивают наше человеческое измерение. А для нас главный эквивалент бабки: сколько это стоит? Для них – нет. Этот предмет переходит в иную плоскость бытия и все, что святое, за это можно убивать и можно умирать. Религиозное сознание на этом стоит. Если для вас таких предметов нет, значит, религиозное сознание от вас пока далеко. Вот такие вещи. Когда люди говорят о духовности, о вере, и все прочее, вы же имейте в виду, религиозное сознание не лучше и не хуже нашего светского. Оно другое. Но оно другое полностью. И его надо получать только целиком. Оно не может быть взято частично. То есть, если вы это получаете, то вы получаете это всем пакетом. Поэтому имеет смысл задуматься: хотите ли вы по-настоящему уверовать? И, если да, то во что? Вот вопрос. Ну а в рамках знакомства с религиями скажу вам так: религии вылепили человеческое общежитие. Вот мы живем сейчас в религиозной цивилизации, но конкретно здесь, в Восточной Европе, мы живем в цивилизации, которая боролась с религией и победила ее. Себе на горе, как оно обычно бывает. Мы побеждаем все, для того чтобы потом все последствия этой победы и огрести. Но мы живем в религиозной цивилизации, абсолютно.

Чтобы понять, что религия делает с людьми, скажу вам только несколько простых примеров. У религии есть категория святости, о которой я только что сказал, и эта святость освящает (через «я») все аспекты человеческого бытия. И религия любая к этому стремится – освятить человеческое бытие. Во всех аспектах. От самых простейших: еда, секс, война, потому что это базовые человеческие инстинкты. И до самых-самых сложных: тончайшие переживания, сложнейшие рассуждения. Как религия идет? Религия идет от природы к культуре. Я могу вам нарисовать стрелочку, но я не знаю, стоит ли вас баловать? Как вы относитесь к гениальным рисункам? Ты стерпишь гениальный рисунок? А эстетическое чувство не будет оскорблено? Мы тебя не потеряем? Нет? Что-то оно пробормотало, я остался в неведении. Ну, хорошо, я могу нарисовать стрелочку, но гениальную. Мы договорились? Какую я стрелочку, Натуля, нарисую?

Студентка: Гениальную.

Мацих: Вот! Вот ответ человека внимательного и слушавшего меня от начала до конца. Это пример достойный подражания. Гениально. Это гениальная стрелочка будет от природы к культуре. Все ясно, да? Натура – это стартовая точка, культура – финишная. Здесь ясно, какая точка исходная. Здесь не ясно, какая конечная, значит, оно стремится к бесконечности. Ибо путь построения культуры, он бесконечен принципиально. Любая религия ведет человечество в целом и каждого человека конкретно вот этим путем: от природы к культуре. Что это значит?

Студент: Почему так похоже «натура» и «культура» пишется?

Мацих: Потому что и то, и другое дура. Не знаю. Слово «культура» происходит от латинского глагола «cultivare» – возделывать, выращивать, культивировать. Хорошее такое сельскохозяйственное слово. Хотя мы с нашим другом Франсуа, я вас уже с ним познакомил, мы выработали гипотезу, что слово «культура» происходит от французского слова «cul», что означает «жопа». Но потом эту идею, за бездоказательностью, ретрограды отвергли, хотя, по-моему, очень красиво, правда? Реально, конечно, слово «культура» происходит от слова «культ». Существительное, да? Культ. То есть процесс, акт культивации, выращивания, селекции каких-то черт. В природе все как оно есть, так оно есть, ну, более-менее. Там тоже есть, конечно, свои эволюции, но в культуре все это приобретает лавинообразный характер. Посмотрите хотя бы на чисто сельскохозяйственный аспект. Какое количество животных человек вывел? Это ж страшное дело! Собак, коров, лошадей. Какое количество растений?

Студентка: Вывел, в смысле уничтожил?

Мацих: Нет. Вывел, в смысле селекционировал и разводит. Он при этом уничтожил какие-то, которые казались ему ненужными, это издержки. А, хотя, может быть, какие-то и надо было уничтожить, нам трудно судить. Все сохранить и при этом создать новое не удается. То есть тут или Химкинский парк, или дорога. К сожалению, да. По большому счету. Крысы, тараканы, их никто не сеет, не жнет. Как депутаты, они сами заводятся.

Студентка: Они к нам приспособились.

Мацих: Они приспособились к вам, совершенно верно. Других человек приспособил к нам. И смотрите, какое огромное количество предметов, если считать животных предметами, он создал. Огромное. В природе ведь нет ни этих коз, ни этих коров, ни этих овец, ни этих собак, ни этих лошадей. Яблоко, виноград, хлеб – все то же самое. Но это одна сторона, самая прикладная, просто самая наглядная.

А на самом деле, посмотрите, как с базовыми вещами религия поступает. Религия берет базовые вещи. Как раз самые базовые. Это, естественно, еда, без которой никто не живет. Потом, естественно, секс. И связанный с этим, не обязательно идущий рядом, инстинкт размножения. И далее, конечно, смерть, поскольку ее никто не избегнет. И как с этими тремя базовыми явлениями религия взаимодействует? Религия говорит: «Ты не должен есть, чего хочешь». Всякая религия вводит систему пищевых табу. Обязательно. «Вот этого не ешь». «А ведь хочется». «Нет, не ешь». «Ну почему?» «Надо так». «Нет, ну ответь». «Так, ты понял меня? Все». У любой системы – от самой примитивной шаманской, до самых разветвленных – есть пищевые табу. Мы находимся в Еврейском Доме (Место проведения лекции. – Прим. ред.) В иудаизме система так называемого «кашрута», то есть пригодности пищевых продуктов, она офигительная по разветвленности и, вообще-то говоря, занимает у человека всю его жизнь.

Студентка: Кошерная свинка?

Мацих: Не может быть по определению кошерной свинки, как не может быть девственницы в борделе. Все это фигня, мечты всех этих еврейских стебных людей. Евреи очень любят посмеяться над всем. Посмотрите, сколько юмористов евреев. Над чем же они, падлы, смеются? Я вам скажу – над нами. И очень редко над собой. Так вот это один из моментов стеба.

Пищевые запреты есть у всех. В иудаизме они гораздо строже, чем, например, в исламе. А в исламе строже, чем в христианстве. Но везде есть запреты. Кстати, чего нельзя есть христианину? Расскажите мне как подлинные чада святой матери нашей. А? Или все можно?

Студентка: Есть такие периоды.

Студентка: Скоромное.

Мацих: Скоромное? Скоромное нельзя есть в пост. А вообще? Вот в принципе нельзя? Никогда нельзя?

Студентка: Человечину.

Мацих: Ну, человечину. Где ж вы достанете хорошую человечину. Если только в Мытищах. Здесь такое говно продают.

Студентка: Лягушек каких-нибудь.

Мацих: Нет, можно лягушек. Нет запрета на лягушек. Пожалуйста, лягушек, пиявок. А чего нельзя? Вы не знаете, да? Меня это огорчает, но я никому не скажу. Я ж никому не скажу?

Студентка: Это очевидно.

Мацих: Что очевидно? Как надо понимать такой жест?

Студентка: А змей?

Студент: Свинину можно.

Мацих: Свиней? Скажите это свиньям. А сало, этот национальный наркотик. Это как? Не-не, вы все мимо. Вы плохо читали, ну давно не перечитывали, читали хорошо, просто давно не перечитывали апостола Павла. А там сказано, что нельзя есть «удавленины и идоложертвенного». То есть нельзя есть животных, которых удавили, умертвили таким способом. Вот если его защекотали до смерти – это можно. Или читали ему манифест Михалкова, я думаю, оно бы умерло от ужаса – тоже можно. Зарезанное тем более. Но если оно удавлено – это есть нельзя. И идоложертвенного, то есть тех животных, которых приносили на алтарь некого капища, идолища. Вот это нельзя. Вот две категории продуктов, которые нельзя есть. Но они есть. И если, например, заходит индуист и говорит: «Совершаем прасад[2] – посвящение всей этой еды нашим богам: Кришне, Раме и так далее», – христиане сразу отодвигают. Они этого есть не могут. Это называется идоложертвенное. Я это наблюдал. Вот такая интересная сцена. У христиан, конечно, этот запрет гораздо уже, чем у евреев, где тысяча и одно условие. Это очень долго излагать. Никакого смысла у нас нет. Не та цель. Но вы меня понимаете, пищевые табу есть у любой доктрины. Почему? А чтоб ты не делал то, что тебе хочется.

Сексуальные табу еще строже, потому что с ними тяжелее совладать. В конце концов, если говоришь человеку: «Не ешь змей и лягушек», то человек с тяжелым вздохом говорит: «Ну ладно, ну так и быть, ну, не буду». А насчет сексу, тут же все тяжелей. Потому что человек выходит в город и говорит: «Мамочка моя! Да ведь тут же непочатый край работы!» А ему говорят: «Нельзя!» – «Да как же так! Да подождите. Я ненадолго!» Ну и дальше все по тексту.

А что значит сексуальный запрет? Нельзя до брака, нельзя вне брака. То есть религия сразу накладывает на секс мощнейший канат: можно только после освящения. Как Бернс писал: «Ко мне одна дорога есть – через церковный двор[3]». Да? Вот поженимся – тоды. Любимая приговорка наших слободских девушек. «После свадьбы – пожалуйста. А так нет. Не то что мне жалко, а нет и все». Вот так. И это чисто религиозное установление, конечно. Нельзя до. В идеале и пацанам нельзя. А кто за ними проследит? А с девушками проще наладить контроль. Поэтому девушкам категорически нельзя. Не дай Бог она окажется не девицей при бракосочетании, это дикий скандал. Но и пацанам не приветствуется. А в некоторых племенах так категорически пресекалось. Все время до свадьбы пацаны жили под присмотром. И там ни-ни. В некоторых было послабже. Ну и вне брака тоже нет. Опять-таки, на женщину более строгие ограничения, естественно, но и на мужчину они тоже действуют. Теоретически они оба клянутся в верности и как бы обещают. Нельзя до и нельзя вне, то есть практически нельзя ничего, что не получило церковное или любое религиозное благословение. А вы говорите. Еще какие сексуальные запреты! О-го-го!

Обходились ли они? В смысле, удавалось ли их обходить? Конечно! Но все понимали, что они обходят запреты. А в принципе этого нельзя. «Что нужно делать, когда совсем уж как бы нет силы терпеть, и ты нарушаешь?» – спросила одна девица у умудренной опытом дамы. И та ответила: «А ты в этот момент скажи: «Ой, это срам!» А тогда можно. Ты ж сказала, призналась. Ну а теперь вперед!» Такие дела.

Студентка: Я буду грешить и каяться.

Мацих: Да, грешить и каяться, грешить и каяться.

«Грешить бесстыдно, непробудно,

Счет потерять ночам и дням,

И, с головой от хмеля трудной,

Уйти, шатаясь, в божий храм». ( в оригинале: Пройти сторонкой в божий храм)

Помните, у Блока[4]?


Ну, а о смерти? Как поступает религия со смертью? Самым радикальным образом. Ни одно животное не хоронит своих мертвецов. Самые умные – дельфины, собаки, лошади – проходят мимо. Слоны, говорят, совершают некий ритуал, там как-то ходят по бивню – так я слышал в программе «Дискавери». За что купил, за то и продал. Говорят, есть у них такой ритуал прощания, никто не видит, как слон умирает, там сородичи, они куда-то отводят, он умирает где-то в дикой чаще, так, чтобы не видели всякие гиены, шакалы, двуногие. Ну, может быть это и есть. Животные попроще, шакалы, волки, акулы – они разносят собрата до костей на фиг, и все. Они относятся к этому как к материалу, не чтут бывшую личность. В офисах так поступают тоже, да? «Упс! Вперед, ребята!» Ходят по костям и жрут прямо живьем. Ну, факт! Я ж не могу, это мой профессиональный долг сказать, что это правда: ходят по костям и жрут живьем. У вас, конечно, нет. А вот Ленка, она работает в жесткой конторе. У них так. У них висит большая акула. Все, как положено.

Животные не хоронят мертвецов. Они не осознают факта смерти. Человек осознает и боится. И понимает, что со смертью переходит в другое состояние. И отмечает это состояние. У любого народа, самого примитивного, а примитивней всех это австралийские аборигены и индейцы Южной Америки, тупее их нет никого на свете. Это не поддается описанию. То есть эти люди не то что колеса, они вообще ничего не изобрели, но и они хоронят покойников. И у них есть погребальный ритуал. Обязательно. Причем довольно сложный и разработанный. У нас, у светских людей, которые ни во что не верят, есть погребальный ритуал? Завтра умирает дядюшка, или, не дай Бог, папа – мы его бросим? Скажем: «А, ну нарезался, старик, ну и ладно. Кидайте!» Как бы мы ни относились к декору, похороны – все как положено. Обязательно. Иначе нас сочтут идиотами и дикарями наши же соседи, правда? Обязательно так. И это у всех народов и во всех культурах. Вот что религия делает со смертью. Она придает ей абсолютно не то измерение. Иное. Вот вам три базовых вещи.

С едой религия идет еще дальше. И говорит: «Знаешь, старик, вот ты же любишь поесть, ну все любят, а я тебе так скажу: давай ты не будешь есть так, как тебе хочется, а будешь обставлять это кучей всяких нелепых условностей». И так пошла еда на посуде, так появились нож и вилка – абсолютно бессмысленные предметы. Ведь щепотью есть гораздо проще и вкусней, да? А палочки? Застольный этикет, салфеточка, вино пить не горстями, а из бокальчиков, да? И теперь посмотрим, как мы едим. Это же тысяча условностей, абсолютно ненужных, но мы требуем их соблюдения. Мы едим на тарелочках, а не как свиньи и собаки. Хотя многие люди от них совершенно не отличаются. Мы едим приготовленное, мы едим в эстетической обстановке. Разве еда от этого выигрывает? Ничего. Зайдите в дорогой кабак, там все аккуратно размазано. Как писал Довлатов: «Хочется спросить: «Кто художник?» Есть совершенно невозможно, но мы платим за вид – салфеточка, официант, посуда. А в древнем мире посуда вообще была пунктиком, человек богатый пил из серебряных, золотых бокалов и так далее. И для нас это очень важный момент.

«Куда мы идем? Нет, здесь я есть не буду. В «Ростиксе» нет, дорогой. Если ты хочешь, чтобы наши отношения имели продолжение, давай уйдем из «Ростикса» и зайдем в соседний ресторан. А в «Ростикс» ты поведешь вот эту свою». Вот таким путем. Знакомый текст, да?

А это все то же самое. Это отношение к еде. Это отношение к базовой потребности, как мы ее удовлетворяем. А удовлетворяем мы ее по-разному. Даже когда мы едим просто так, потому что проголодались, мы едим эстетически. Мы не позволяем опускаться до скотства. А религия? Идет еще дальше и говорит: «Есть еда и есть жратва; есть хавка, а есть трапеза» И разница между жратвой и трапезой громадная. Так вот, трапеза – это ритуальный акт: садишься за стол в определенный момент. Не начинай еду без молитвы. Ты разве идиот? Ты что – дикарь? Ты что – животное? Ну-ка, скажи молитву. И так начали делать евреи, которые не садятся без застольной молитвы. Так начали делать христиане. Так начали делать мусульмане. В XIX веке вы не нашли бы ни одной семьи в Москве – ни православной, ни католической, ни протестантской, ни иудейской, ни мусульманской – которая бы садилась за стол, не совершив самых элементарных молитвенных действий. Разве не так?

Этот момент ушел из нашей жизни, но он присутствует при ритуальных трапезах – Рождество или Пасха, кто празднует. У евреев обязательно каждую субботу. Ну, сколько там евреев, соблюдающих Субботу, но теоретически положено. У мусульман во время пятничного застолья. И праздники все, разумеется.

Какой вид это приняло у людей заведомо неверующих, как все мы? Что мы делаем перед тем, как начали жрать? Мы поднимаем тост. Это та же самая молитва, это благословение на вино или иной напиток. Только мы не называем это молитвой. Но какая разница? Это же то же самое, только слова другие. Но если это застолье, представляете: «Я себе налью»? Нет, тебе нальют, у всех налито. Это тоже ритуал. Видите, ушел чисто религиозный момент, пришел на его место другой. Но люди не садятся за стол без ритуального момента. Этим трапеза отличается от жратвы. Мы поднимаем тост. «За Родину, за Сталина», естественно, первый, «за национального лидера», «за партию», а потом уже за присутствующих и так далее. Так? Я надеюсь, вы так пьете. Вот таким путем.

Есть строгие застольные ритуалы и этикет. Какой застольный этикет мы считаем наилучшим? Грузинский, где все это самым тщательным образом разработано, и специальный человек за этим следит. А что, собственно, он делает? Он напоминает нам о том, что мы не жрем, но трапезничаем, вкушаем еду. Это священнодействие, а не просто акт набивания брюха. Поэтому не жри, что понравилось, прожевал – поставь, теперь подыми бокал, послушай, уши открой, рот закрой. Да? Выпей, встань, потянись, скажи сам слово. Совершенно другой вопрос. Это же чисто религиозный момент. Это у нас, у светских, так сублимировались религиозные застолья, но это чистая трапеза. И мы все, как выяснилось, с ними хорошо знакомы. Как господин Журден не знал, что говорит прозой. Разве не так?

А если вдруг мы поедем в Польшу, в Литву. А там соблюдают Рождество. Ну конечно, там говорится молитва, обязательно. Кто из нас осмелится сесть за рождественский стол, не сказав соответствующей молитвы? Пригласят вас за пасхальный Седер, еврейский ритуал Песах. Никто не будет пить, иначе как по команде ведущего Седер человека, и пить не больше четырех бокалов. Вот только так. Строжайшая регламентация и здесь. Видите, какая вещь. Вот что делает религия. Религия регламентирует. Она регламентирует еду – этого не ешь, это ешь, это ешь в таких-то условиях, это праздничная еда, эту ешь тогда-то, эту ешь с такими-то словами, за стол садись не иначе как.

Религия регламентирует секс. И мы убедились, как жестко. Религия регламентирует умирание и смерть. И сам момент умирания – соборование, исповедь, как это у христиан. Приглашение муллы у мусульман. Определенные обряды есть и у иудеев. Ну и погребальные, и похоронные обряды исключительно разработаны во всех системах. Мы об этом говорили. Вот что делает религия с базовыми вещами.

А теперь скажите, остались ли мы в природе, или мы ушли к культуре? Колоссально ушли. Громадно. Мы даже не представляем, как. И нам нет пути назад. Я вам покажу, когда мы в добрый час встретимся в следующий раз, один слайдик, один любимый слайдик. И вы тоже помните чаечку? Там чайка беседует с другой птицей. Это замечательно происходит. Я вам обязательно покажу. Я уверен, вы получите удовольствие. Чтобы вы поняли, что такое природа. Я вам прочту по этому поводу стишок короткий, но мне кажется, очень хороший. И вы поймете, что религия ведет нас по правильному и, я даже скажу так, по единственно правильному пути. Ибо для человечества в целом есть один магистральный путь – от природы к культуре, и этот путь без религии не мог бы быть проделан. Мы бы его не сформулировали как вектор развития, и мы бы не одолели этот путь со всеми его сложностями, не будь религии при каждом из нас. Я имею в виду мы – это народ, мы – это культура, мы – это цивилизация.

Нам нечего делать в природе. Если иметь в виду природу как место, где не ездят машины, и где чище воздух, чем в центре Москвы, то такая природа пусть живет. Но если иметь в виду природу как систему, которая действует по своим законам, нам в природе делать нечего. Природой правит целесообразность. А нашим миром, человеческим, правит милосердие, справедливость и сочувствие – вещи, абсолютно чуждые природе. Представляете, гиена подходит к олененку и говорит: «Ты маленький такой, такой беззащитный. Ну конечно, я тебя есть не буду. Подрастешь, там посмотрим». Смешные ребята! Или к старику, к антилопе подбегает волк и говорит: «Тяжело, небось, идти? Давай помогу, сумочку поднесу». Да? Какая судьба старых и больных в природе? Слабый, старый умирает. Слабый может быть малым, больным, старым – неважно, им одна дорога. И это путь целесообразности. Слабый не должен быть представлен в естественном отборе.

А как мы рассуждаем? Защити ребенка, защити инвалида, защити дебила, защити социально слабого. Мы очень далеко ушли от природы, бесконечно далеко. И не знаю, кто из нас захотел бы вернуться. Послушайте стихотворение, отрывок из поэмы Николая Алексеевича Заболоцкого, великого поэта. Поэма называется «Лодейников». Лодейников – это персонаж, он биолог, приехал из Питера в деревню изучать всяких тварей. Я вам прочту небольшой, но, как мне кажется, замечательный отрывок из этой гениальной поэмы.


Лодейников склонился над листами,

И в тот же миг привиделся ему

Громадный червь, железными зубами

Схвативший лист и прянувший во тьму.

Лодейников прислушался. Над садом

Плыл тихий шорох тысячи смертей.

Природа, обернувшаяся адом,

Свои дела вершила без затей.

Жук ел траву, жука клевала птица,

Хорек пил мозг из птичьей головы,

И страхом перекошенные лица

Ночных существ глядели из травы.

Так вот она, гармония природы,

Так вот они, ночные голоса!

Так вот, о чем поют со страхом воды,

О чем во мраке шепчутся леса!

Природы вековечная давильня

Соединяла смерть и бытие.

Все было так, но мысль была бессильна

Соединить два таинства ее.


Великолепно абсолютно, великолепно. Вот она – природа. Так вот она гармония природы, и в природе нечего искать гармонии. Природой правит целесообразность. Человек ушел из природы, ибо с точки зрения подавляющего большинства религий, человек – любимое творение Божье. И человеку нет пути назад. Этот рубеж пройден, все, мы не вернемся. Как мы не вернемся в утробу. Клич «мама, роди меня обратно», он хорош как стеб, но никто ж реально не вернется! Все, пуповина перерезана, мы ушли от природы. Куда же мы идем? Мы идем к культуре. Хорошо ли продвинулись? Неплохо: все, что нас окружает, ничего этого в природе нет. Вы можете сказать, что полно издержек: отравили воду, воздух. Не без этого. Но не ошибается только тот, кто не делает. Мы, человечество, делаем это впервые, бывают ошибки: хищничество, неправильный расчет, ложное устремление – не без этого. Но осознаются ошибки. В Америке Великие озера загадили до такой степени, что передохла почти вся рыба, осталась только сонная. Они потратили бешеные бабки, но они их очистили! Сейчас можно воду пить, прямо зачерпывая. Это достижимо. В России гробят Байкал, но это от тупости и от жадности, потому что не давали людям наесться 80 лет. Но это пройдет, следующее поколение капиталистов, конечно, восстановит, разрушит на хрен эти комбинаты, прогонит этих жадин-идиотов, и, конечно, очистит Байкал. Нет сомнения даже в этом.

Студентка: А Химкинский лес погибнет.

Мацих: Химкинский лес - по-видимому. Вопрос в том, удастся ли найти технологию (ну в России вряд ли, может быть, в Японии, в Америке), позволяющую прокладывать неавтомобильные трассы, потому что если есть автомобиль, то он убивает природу напрочь. Но для нас сейчас пока автомобиль – единственный надежный способ транспорта, кроме самолета, который убивает природу еще хуже. Значит, если удастся найти такие средства, тогда природа восстановится. Она восстановится быстрее, чем мы думаем, но пока - или прогресс, или природа. Это плохо, это очень дурно. Тяжело искать компромисс, и не надо оправдывать хищников, негодяев, которые ради пятикопеечной прибыли вырубают те же деревья, это все ясно. Но если отбросить риторику, то конечно, или дорога, или лес. Другого пути нет. Не этот лес конкретный, но какой-то другой, вы же понимаете. Но магистральный путь только вперед. Нет пути назад. Только к культуре.

И дело даже не в технологиях, в конце концов, а в том что «культура» от слова «культ», а «культ» – сердцевина любой религии. Что такое религия? Вероучение и культ. Так вот только культ, религиозная категория, создал для людей иную систему ценностей. Мы, люди, радикально отличаемся от животных: у нас иная система ценностей, у нас целесообразность не все решает. Если бы целесообразность решала все, стариков надо было бы истреблять на хрен. А зачем они нужны? А инвалиды? А психбольные? Такое государство в мире было одно, оно вызвало всеобщую дикую ненависть к этому государству и к этому народу. Это была нацистская Германия. Людей за эти вещи вешали точно так же, как за военные преступления. За то, что они убивали тех, кого считали неполноценными. Кто тебе дал право говорить, кто полноценный, а кто нет? Старик разберется, у него есть промысел насчет этого ребенка, а ты, если ты человек, создай ему условия. Ты, бизнесмен, дай бабки, ты, строитель, построй ему дом, ты, женщина с добрыми руками и мягким сердцем, ухаживай за этим несчастным – вот это человеческий путь. Это та система ценностей, которую только религия могла создать. Потому что между людьми - бизнес, война, существуют только отношения природы – целесообразности. Но в религиозной плоскости правит милосердие. И милосердие все время вмешивалось, и корректировало, и заставляло людей вести себя по-человечески. Конечно, не всегда, очень часто вели себя по-скотски и по-зверски. Но если бы не было религии, представляете, что бы было? Такие дела! Поэтому было бы абсолютно как в джунглях, ну вот в стихотворении Заболоцкого, точно так бы и было. Да. Поэтому имейте это в виду.

Религия есть вещь, без которой представить себе историю человечества абсолютно невозможно, нас бы просто не было бы. Не говоря уже о том, что куча войн начиналась из-за религии. Да, масса произведений искусства, да практически все, созданы благодаря религиозной мотивации. Но, в конце концов, даже не это самое главное. А самое главное – система ценностей, которая только благодаря религии в человечестве сформировалась. Причем, все религии сыграли в этом роль, даже самые мрачные и злобные, как ацтекская, и самые возвышенные, как религии Средиземноморья: иудаизм, христианство, ислам. У всех вклад, он разный, но он везде есть. Он везде есть – вот что следует иметь в виду, рассуждая о религии в целом, как об общественном явлении, как о феномене. Вот такие вот дела, мои дорогие, вот это тоже не упускайте из виду, когда вы о таком сложном явлении, как религия, говорите. Не будь ее, мы бы не создали нашей цивилизации. Цивилизация наша, людская, она на гуманистических началах. Мы смотрим на человека не как на функцию, а как на нашего брата, сестру. Мы жалеем слабого. В природе слабого не жалеют. Вот это принципиальная, фундаментальная разница. Путь к природе означает слабого не жалеть, а путь дальше, к культуре, означает жалеть слабого по-возможности. Опять-таки, тут надо меру компромиссов, потому что и так уже меньшинства до такой степени стали жалеть, что они стали командовать большинством. И в сексуальной сфере, и в национальной, и в религиозной. Тут тоже надо иметь некую грань, не переходить ее. Но! В целом, надо жалеть слабого – это путь культуры, это путь милосердия, это путь религии. Потому что к милосердию может призвать никакой не царь, а только Бог. Только сила, превосходящая нас, людей, может призвать или приказать быть милосердным. Люди приказывают только быть беспощадными. Вот это следует иметь в виду, мои дорогие.

Ну вот, в целом, на сегодня это все, что я хотел сказать, спасибо. И перед тем, как мы расстанемся, я вас отпущу на покаяние, какие у вас вопросы? Я готов по мере сил.

Студентка: Я, может, прослушала или просмеялась, когда вы там с пастором …

Мацих: Это был не пастор, это был католический монах. Если бы он услышал, что он пастор, он протрезвел бы еще раньше.

Студентка: Вот там два вопроса, про смерть я помню, а вот на первый про душенакопление он что-нибудь ответил?

Мацих: Он не ответил ничего, он задумался серьезно, для него это был тяжелый вызов, и он, может, впервые посмотрел на это с такой неожиданной, еретической... я ж явный еретик, в хорошее время понятно, куда меня надо было. Но увы. Те хорошие времена для них прошли, инквизиция закончилась. Он задумался, и для него это было сильное потрясение. Видимо, он никогда не ставил вопрос в такой плоскости.

Студентка: И?

Мацих: Ну, он о чем-то думает, продолжает. Он уехал потом, я не знаю, о чем он думает сейчас. Может, он ищет ответа, может, он сказал, все это фигня. Давайте-ка лучше займемся чем-то конкретным, не готов вам ответить. Но в тот момент он мне не сказал ничего. Студентка: У меня тоже здесь вопрос, потому что я думала, что Страшный суд, он происходит тогда, когда ты умер, вот он и произошел.

Мацих: То есть для вас персонально?

Студентка: Да.

Мацих: Собирается весь Синод?

Студентка: Да.

Мацих: Ни фига себе!

Студентка: Подождите, это для каждого человека. Вот человек умер.

Мацих: Для каждого собирать?!

Студентка: Да.

Мацих: Ни фига себе!

Студентка: Они себе сидят, и сидят, и принимают.

Мацих: Им не хрен больше делать, как собираться по поводу каждого. В московский смог они собирались бы вообще каждую секунду? Ну, ребята! Тогда какая амортизация психики? Вы посмотрите на земных судей, сильно они торопятся? Нет, конечно, это не так.

Студентка: Так там же судья – один!

Мацих: И у него нет других занятий, кроме как вот этого бухгалтера Пушкина?

Студентка: Но он нас сразу узнает.

Мацих: Это вы высказываете ваше предположение. А реально, по доктрине, ничего такого нет. Страшный суд будет объявлен. И он начнется после трубного гласа, архангел объявит, ангел вострубит, тут длинная борьба Антихриста. Мы ж по христианской доктрине?

Студентка: А пока в отстойник, Господи.

Студентка: А что делает душа, если тело разорвано на клочья или сожжено?

Мацих: Хотел бы я знать, но меня в накопитель не пустили. Говорят, у вас нет допуска официального. Где ж мне его взять? Поэтому я не знаю.

Студентка: А оттуда ни один не возвращался.

Мацих: Там, видимо, или очень хорошо, потому что никто не вернулся, или их не пускают. Хотя есть по этому поводу несколько интересных рассказиков, таких смешных. О том, как, якобы, они берут отпуск и оттуда возвращаются. Очень интересно. Один, если хотите, я вам порекомендую. Плюс к тому, которые у вас в списке, там его нет, но могу порекомендовать и его. Так что нет, это домыслы ваши, это вот как хотелось бы так, но по доктрине – нет, не так. Не так, моя дорогая.

Студентка: А вот вопрос еще, помните, по поводу, что тело тленно. А как же святые мощи?

Мацих: Кто, вы говорите?

Студентка: Которые нетленные.

Мацих: А! Как вы сказали, профессор, последнее слово? Что там?

Студенка: Мощи. Мощи святых.

Мацих: Елена, ведите себя! Behave yourself.

Студентка: Я живу около Храма Христа Спасителя, это же надо понимать.

Мацих: Помните фильм «Адъютант его превосходительства»? «Пал Андреич, вы шпион?» – «Видишь ли, Юра...» Видите ли, Ольга, вопрос ваш, конечно, выдает вас душой чувствительной. Вы говорите, нетленные, да? Ну, конечно. Олюня, ну какие, на хрен, нетленные? Все это давным-давно разоблачено и известно. Никакой нетленности не существует, конечно.

Есть ситуации, при которых плоть погребенная разлагается медленнее в определенных климатических условиях. Скажем, в песке прогретом. Или определенная ситуация, при которой нет доступа воздуха, там такая анаэробная среда. И тогда процесс тления, гниения, ведь что такое тление – это же гниение – оно идет медленно. Там же все высыхает, получается нечто такое… Кроме того, была мумификация. Мумификацией владели давно, не только в Египте. Монахи ж были грамотные ребята. И конечно, если мумифицировать: вытащить ливер, закачать раствор, раскрасить время от времени… Но в принципе, это все вполне достижимо при определенных технических навыках. Но никаких чудес над этим нет, а поверить можно во все, что угодно. Но реально, момент как бы нетленных мощей, реликвий, как говорит католичество, давным-давно исследован. И пришли к выводу, как это в каждом конкретном случае делалось. Иногда это чистое мошенничество и шарлатанство. В некоторых случаях это очень сложные химические манипуляции, вроде мумификации, поддержания, раскраски, а в некоторых случаях просто благодаря природной среде так оно высохло. Оно потом тоже гниет, но его ж хранят в специальной такой раке. Если бы оно было совсем нетленным, так оно бы и не гнило.

Возьмите ножку Буша, окорок куриный американский, он не гниет ни при каких обстоятельствах. То есть там антибиотиков столько, что никакой зверь не выживет. Там любой микроб с криком «А-а-а» сразу раз и все. И ты его хоть на жару выставляй, ему пофигу, он не испортится. А мы это едим и радуемся.

Если бы была настоящая нетленность, то можно было б выставить в любых условиях. А зачем же было прятаться, создавать там всякую хитрую среду, не хуже, чем в мавзолее. Стало быть, никакой нетленности особой не наблюдается. Нет, это, конечно, чистый трюк. Чистый трюк, основанный либо на шарлатанстве, либо на технических приспособлениях.

Вот так, мои дорогие.


Приложение.


Художественные произведения, упомянутые в этой лекции.

Подборка сделала Олегом Власовым.


- Мольер Жан Батист, «Мещанин во дворянстве»

- Гибсон Мел, «Апокалипсис», фильм

-«Дхаммапада», сборник изречений Будды (в переводе с санскрита Елизаренковой Т.Я.)

- Заболоцкий Николай, «Лодейников», поэма

- В. Сорокин, рассказы

- Маркиз де Сад (Донасьен Альфонс Франсуа де Сад), проза, философские работы

1

Владимир Сорокин «Санькина любовь». Сборник рассказов «Первый субботник».

2

Прасада, также прасад, (санскр. - «божественная милость», «божественный дар») в индуизме - пища (как правило вегетарианская), или любой другой элемент, в ходе религиозного обряда предложенный скульптурному образу божества или святого и распространяемый после этого среди верующих как духовное и священное вещество, как символ божественной благодати.

3

Роберт Бернс. «Ночной разговор. Ее ответ».

4

Александр Блок «Грешить бесстыдно, беспробудно...»


Грешить бесстыдно, непробудно,

Счет потерять ночам и дням,

И, с головой от хмеля трудной,

Пройти сторонкой в божий храм.


Три раза поклониться долу,

Семь - осенить себя крестом,

Тайком к заплеванному полу

Горячим прикоснуться лбом.


Кладя в тарелку грошик медный,

Три, да еще семь раз подряд

Поцеловать столетний, бедный

И зацелованный оклад.


А воротясь домой, обмерить

На тот же грош кого-нибудь,

И пса голодного от двери,

Икнув, ногою отпихнуть.


И под лампадой у иконы

Пить чай, отщелкивая счет,

Потом переслюнить купоны,

Пузатый отворив комод,


И на перины пуховые

В тяжелом завалиться сне...

Да, и такой, моя Россия,

Ты всех краев дороже мне.